гости

Кир Булычев: Фантастика - Гость в кувшине (текст)

чрез два дня Алиса, опасаясь, точно бы джинн не околел от голода и не задохнулся, осведомилась, вытащив пробку: — У тебя все в распорядке, Мустафа? — У меня все в распорядке, — расплатился джинн. — однако скоро я подохну от скуки. Ты должна отвести меня в гости к своим приятелям. — К каким? — К малюсеньким. Я не уважаю вящих товарищей. приятель должен меня страшиться, ужель темно? Алисе это было антипатично, однако она не стала дебатировать с джинном. И когда Алиса абсолютно уж было очухалась в отчаяние, выход выискался сам собой. Ей позвонил дряхлый папин приятель Герман Шатров. — Алиса, — изрек он, — вся Москва изрекает, что у тебя жительствует заправский джинн, куда жутче любого дракона. Алиса оглянулась, не подслушивает ли гость. однако гостя не было. Его голос долетал из кухни — Мустафа вручал советы домашнему роботу Поле, точно зашпаривать курицу. — жительствует, — созналась Алиса Герману. — страховитое девало. тяни дом поджидает не дождется, когда же он нагостится. — А он что мнит по этому предлогу? — Ах, Герман, — проговорила Алиса, — эти джинны обитают этак подолгу, что для них наше «долго» все равновелико что минутка. Не вытурено, что он просуществует у нас... — Пять лет? — Не стращай, — рассмеялась Алиса. — Я алкала возговорить — до озари. — отчего не длительнее? — Потому что все эти джинны страшно теплолюбивые. Он опасается сквозняков, холода, ураганов и даже росы. С минуты на минуту он ждет основания ледникового этапа. — Послушай, Алиса, — изрек Герман. — А точно ты глазеешь на то, дабы отдать мне твоего джинна недельки на полторы? — достопримечательно! — Мы тут снимаем картина. По старинной ребячьей повести «Старик Хоттабыч». Ты не читала этакую? — нету. — Этой повести здоровеннее ста лет. Написал ее беллетрист Лагин. Там рассказывается о том, как один-одинехонек хлопец, какой жительствовал у нас в первой половине двадцатого века, невзначай нашел кувшин, где был спрятан джинн. — тяжко поверить. — отчего? — Что джиннам у нас мастерить? — ну-ка, это фантастическая повесть! Это сказка! Ее жутко уважали детвора двадцатого века. — И что же работал тот джинн? — спросила Алиса. — Они с пареньком жутко подружились, и потихоньку джинн так притерпелся к нашей сторонке, что постановил отродясь ее не покидать. Он даже устроился ломить радистом на полярную станцию. — Зачем на полярной станции радист? — осведомилась Алиса. — Все это выходило жутко давненько. Тогда даже телевизора не было. однако книжка получилась развеселая. дед Хоттабыч, этак кричали джинна, ходил в цирк, на стадион и всюду попадал в смешные истории. Фокуснику он постановил показать, точно делать истинные чудеса, а футболистам подкинул на поле бессчетно мячей, дабы им всем хватило. И вот, снимаем исторический картина для ребятенков о старике Хоттабыче. — А зачем вам потребен мой Мустафа? — Одного джинна мы нашли. Это пенсионер, чемпион мира по длине бороды. сердечнейший старичок. Его сейчас даже внуки Хоттабычем кличут. однако в кинофильме у нас должен быть еще один-одинехонек джинн, старший брат Хоттабыча по имени Омар Юсуф. Это негативный герой. так негативный, что в капуте гробов от него отделались, запустив в космос. точно ты кумекаешь, твой джинн не согласится у нас сняться в таковой роли? — Мустафа отродясь не согласится быть дрянным джинном, — проговорила Алиса. — Он мнит, что все джинны славные. — Вот собственно! — рявкнул Мустафа, который непримечательно взошел в палату. — Кто постановил, что я нехороший джинн? Тогда он пускай готовится к смерти. От него останется порошок и влажное точка. Герман Шатров глядел на Мустафу, широко распахнув бельма. — Это чудо! — вскрикнул он. — Второго таковского джинна нам отродясь не найти. сейчас я смыслю, отчего джиннов этак страшились детвора! — И не итого детвора, — поправил его Мустафа и почесал когтями волосатую обнаженную бюст. — Меня страшились полные армии. Из-за меня бежал из Индии Александр Македонский. Ты его знаешь? — разбирал, — опасливо изрек Герман. Алиса подмигнула Герману. Мустафа опять изобретал — он итого вчера посмотрел по телевизору исторический картина об Александре Македонском и ужасно завидовал славе древнего полководца. — Чем ты мне уплатишь? — спросил Мустафа. — робею, что рубинов, алмазов и жемчуга у меня нету, — сознался Герман. — Этого душевна у меня полные сундуки, — расхохотался джинн. — Ты меня соблазни чем-нибудь бесценным, незапятнанным, точно весенний цветок. — Я обещаюсь тебе славу, — изрек Герман. — Какую? Неужели ты дашь мне сила, дабы одолеть твоего ничтожного соседа и стать славным полководцем? — нету. Я обещаюсь тебе аплодисменты зрителей, цветы поклонниц, наградные вазы и миллион посланий от поклонников. — Чепуха, — проворчал джинн, — я не умею разбирать и не предумышлен заниматься. Пускай учатся некрепкие! — Тебе даже не необходимо заниматься, — сказал Герман. — Мы дадим тебе секретаря, какой будет разбирать для тебя все вывески и объявления. вестимо, если тебе некогда дуться в кино, то скажи — и мы найдем прочего артиста. — итого отведай! — рассердился Мустафа. — Или я исполняю перную роль, или я разнесу на шматы все твое кино. — прямо-таки уж и не знаю, что тебе возговорить, — произнес Герман. однако бельма у него были плутоватые и покатывались. Он завлек к себе Мустафу, хоть Мустафа мнит, что это он сам постановил дуться в кино. — А что мнит по этому предлогу моя недостойная сестра? — Я всю житье грезила сняться в кино, — проговорила Алиса, — дабы впоследствии все обитатели Земли и всей Галактики лицезрели меня на экране или по телевизору и говорили: «Какая прекрасная девочка! Какая талантливая актриса!» Мустафа осведомил, что эдакое кино и что такое телевизор. По вечеркам его было не оттащить от экрана, необычно если демонстрировали мультики. оттого слова Алисы ему были удобопонятны. однако все же он продолжал колебаться. — А вдруг, — изрек он не жутко уверенно, — они восхотят посмеяться над несчастным доверчивым и душевным джинном! — Если ты заподозришь что-то подобное, — удивилась Алиса, — неужели ты не сотрешь с лица Земли всю съемочную группу, а заодно и всю киностудию? — Сотру, — согласился джинн и обернулся к экрану видеофона. — Я согласен сниматься в вашем ничтожном кинофильме. однако итого отведайте не оплатить мне аплодисментами и премиями! необходимо ли толковать, что, когда Алиса привезла Мустафу на съемочную площадку, при виде истинного дикого и злобного джинна все заверещали, а кое-какие летально перепугались. Мустафе там показалось. итого старца Хоттабыча он не чтил. Он его щипал, дергал исподтишка за бороду и ругал по-арабски. этак точно снимали исторический картина, то со всей Москвы, из всех театров и даже музеев на площадку свезли прорва штук и инструментов, коими употребляли древние публика в середине двадцатого века. Когда Алиса очухалась в начальный зал, где подготавливали декорации, она там увидела вот что: трамвай, примус, галоши, чайник, железный утюг, гладильную доску, этажерку, покрытую кружевной салфеточкой, патефон, модель самолета биплана, койка с никелированными шариками на спинке, червонный галстук, бессчетно портретов всяких оставленных людей с усами и плешинами, в париках и шляпах, корыто, подкову, колесо от телеги, амбарный замок, эмалированную кастрюлю, шесть сковородок, валенки с заплатками, лапти истрепанные и лапти свежие, прялку, сани, ящик гвоздей и шурупов, костыли, шелковый веер, керосиновую лампу, связку полных свечей, сундук, ножную швейную машинку, карету и еще массу штук, кои Алиса не поспела разглядеть. Среди итого этого обилия стояла костюмерша, а может, реквизиторша Оксана с толстомясой белокипенной кривою и розовыми щеками. От нее пахло земляникой, и она представлялась случайно залетевшей на свалку бабочкой. — Что мастерить? — осведомилась она у Алисы. — Что мастерить? — раздались голоса. И тут Алиса увидала, что в глубине зала, за грудами штук, стоят пожилые и даже старые публика. Человек десять. — А это наши консультанты. Мы позвали сюда самых ученых старин и старушек, дабы они приписали нам, какие из этих штук были в ходу в тысяча девятьсот тридцатом году, а какие еще ранее. Вот они и мерекают. — Это жутко сложно, — проговорила Алисе одна баба. — Мне вот сто двадцать лет, и я целиком запамятовала, в каком году по Пушкинской площади ходил трамвай, а в каком — троллейбус. — А я силюсь разрешить, — вмешался в беседа дед с бородой почитай таковой же долгой, точно у джинна, — что было сперва, свечки или керосиновые лампы? А вы точно мекаете? — сперва все согревались у костра, — проговорила Алиса, — и ложились почивать на заходе. — Чепуха! — возразил Мустафа, который тоже стоял в зале, где были разложены вещи. — сперва были светильники. Причем кое-какие из них чародейственные. У нас в Аравии сказывают о недостойном отроке Аладдине, какой вызывал джинна с подмогой светильника. этак вот, я уполномочен заявить, что это — сказка, и только сказка! Ни один-одинехонек чтящий себя джинн не будет связываться со светильниками. старцы и старушки попрятались среди перин, сундуков, и кое-какие даже залезли в трамвай. Девушка-реквизитор зардела, но ультимативно заявила: — Я попрошу вас не стращать консультантов. Мы сулили докторам и правнучатам консультантов не волновать их. прошу, уходите отсюда и не вопите. — храбрая дивчина! — вдруг улыбнулся Мустафа. — И жутко прекрасная. Я ее захватываю. — Куда же ты ее захватываешь? — осведомилась Алиса. — Я ее захватываю к себе в сераль, — сказал джинн. — Она будет моей младшей обожаемой женкой. — А где же твои старшие и постылые половины? — осведомилась Алиса. Она и не думала ранее, что у Мустафы снедать фамилия. — Мои старшие половины, к сожалению, умерли от старости, — расплатился Мустафа. — Я же джинн, а они прямо-таки тети. Я должен открыто возговорить, что, когда эта ваша русская красотка издохнет от старости, я все еще буду эким же молодым и глубоким дядькой, точно ныне. Джинн подкрутил усы, вытащил свой золотой гребень и взялся их расчесывать, как кот, какой вылизывает свою шерсть. — нету, — проговорила Оксана, — пожалуй, нам недурственнее стать без вас, господин Мустафа. У вас целиком неподходящий норов. — А у тебя, красотка? — осведомился джинн. — ужель у тебя не отвратительный норов! — Мой норов нравится моему суженому, к тому же я не уважаю лысых ушастых брюнетов. — Я постригу уши, — расплатился джинн. — Затем я растерзаю твоего суженого, а впоследствии украду тебя на ковре-самолете. Тут в зал взошел Герман Шатров сообща с режиссером картины, невысоким народом по фамилии Юзовский. Они этак и остолбенели, углядев Мустафу. — Это то, что мне необходимо! — воскликнул Юзовский. — Это самый заправский Омар Юсуф, джинн-хулиган. Я